Рижский театр Общества свободных актеров (ОСА) переживает подъем: билеты на спектакли все чаще приходится покупать задолго до даты показа. В чем причина этого интереса публики? Художественный руководитель ОСА Игорь Куликов рассказывает, почему театр сознательно избегает агрессивной политизации, остается верен классике и авторскому замыслу и предпочитает говорить со сцены о милосердии и умении слышать друг друга.
Милосердие как противовес
– У меня создается впечатление, что последний год-два в рижский театр ОСА стало приходить больше зрителей. Или это только мое ощущение?
– Нет, так и есть.
– А почему к вам стали приходить новые зрители? Есть какое-то предположение?
– Потому что мы стараемся говорить с людьми о людях. Вот приходит к нам человек – мы с ним разговариваем языком спектакля, языком сцены, актеров и так далее, и он во всем этом видит себя. А еще мы – традиционный театр, у нас постановки идут по всем канонам, все как положено.
– То есть вам далека позиция «я режиссер, я так вижу»?
– Конечно. Я считаю, что надо брать материал, смотреть на него глазами автора и пытаться его реализовать так, как это видит автор. Все равно ты как режиссер оставишь свой след. Но если режиссер делает только то, что он хочет – «мол, я художник, я так вижу», – то, во-первых, он сам быстро выгорает, а во-вторых, зачем тогда автор?
– Сейчас театры во многие спектакли пытаются внести политическую повестку, и мне кажется, что людям в большинстве своем это не нравится. Вот они и идут к вам...
– Нас когда-то учили: во время войны надо ставить спектакли о милосердии. А когда наоборот, когда «сегодня в газете, завтра в куплете» – это не путь искусства. Если мы каждый день видим какие-то жуткие вещи в СМИ, то я считаю неправильным, что в театре люди получают то же самое. Поэтому сейчас надо говорить о милосердии – в противовес всему тому, что сейчас происходит. С другой стороны, нет правильного или неправильного пути, есть тот путь, который мы выбираем. Мы – как театр – выбираем другое, не политику. Возможно, поэтому у нас действительно колоссальный приток зрителей. Причем не в последнее время, а уже на протяжении нескольких лет.
Это – наш зритель!
– Давайте поговорим про зрителей. Кто он – ваш зритель?
– Мы – молодежный театр. В свое время, когда ТЮЗ прекратил свое существование, выросло целое поколение людей, которые не ходили в театр, их не приводили в театр, соответственно, и они не приводили своих детей в театр и так далее. И вот мы стараемся вернуть людей в театр, именно поэтому мы скорее молодежный, но и не детский театр. Сначала многие спектакли в театре ОСА были рассчитаны на школьников, а потом постепенно мы перешли на другой контингент – зрителей лет 30 и на старшее поколение – от 70 лет и старше. Среди них есть люди, которые по сто раз ходят смотреть одни и те же спектакли, мы их даже в лицо знаем.
– А на что люди ходят по «сто раз»?
– 25 лет назад я поставил сказку «Лев, колдунья и платяной шкаф» (первая книга серии «Хроники Нарнии» Клайва Стейплза Льюиса. – О. В.), это был мой первый спектакль. Он до сих пор идет, и на него до сих пор не попасть, люди смотрят его по много раз. Это был очень простой спектакль, сделанный на коленке. Когда я его создавал, не было ни денег, ни декораций, ничего, тем не менее этот спектакль до сих пор идет.
– Какой еще спектакль особо востребован в театре ОСА?
– «Варшавская мелодия», его поставил Семен Михайлович Лосев. Но это не единичный случай, у нас вообще спектакли идут много лет, потому что на первом просмотре люди следят за сюжетом, на втором обращают внимание на что-то еще, потом приходят снова получить те же эмоции, которые получили, когда смотрели спектакль в первый раз. Либо спектакль навел их на какую-то мысль, которую они хотят обдумать.
– Какие спектакли чаще заставляют задуматься?
– Все.
– Разве нет такого, что один спектакль – более развлекательный, а другой – «на подумать»?
– У нас развлекательные только капустники, правда, я их не очень люблю. Это традиция, когда артисты дурака валяют, хотят – поют, хотят – танцуют, шутят. Но зрителям капустники нравятся, и все билеты на них раскуплены.
«Любовь невозможно объяснить»
– Давайте снова вернемся к вашим зрителям, в частности поговорим о школьниках. Какие спектакли их привлекают? Например, про любовь или больше детективные сюжеты?
– И то, и другое. По большому счету, на злобу дня есть всего две темы, которые невозможно объяснить: это любовь и смерть. Если человек идет смотреть «Король Лир», то это про власть, про смерть, а все остальное – про любовь. Даже пьеса про советский паспорт – она про любовь к советскому паспорту. Это шутка, но тем не менее все пьесы – про любовь. И это интересует молодежь, потому что любовь объяснить невозможно. Это чудо.
– Есть ли те спектакли, которые когда-то были менее популярны, а сейчас вы видите, что люди хотят на них идти?
– Я это не отслеживаю, для этого существует директор, который все мониторит. Но в каждом театре должны быть спектакли, на которые все пойдут, которые будут очень популярными. Я говорю не о комедиях, я говорю о «комедюхах». Можно даже на афише писать: «Приходите поржать». И чем хуже пьеса, тем проще ее сделать, и тем больше будет на нее зрителя. Человек придет, один раз посмотрит, поржет, уйдет и больше никогда в театр не придет, но популярностью это будет пользоваться огромной. А театр – это все-таки не развлекательная штука, развлечений у нас и в Интернете полно.
Тяжелая тема
– Если говорить про жанры спектаклей, на что с трудом можно собрать зрителя? Есть то, на что зрители не хотят идти?
– На тяжелые вещи, на те, которые заставляют задуматься.
– Например, на спектакль «Воскресенье» по Толстому?
– Нет, не на него. «Воскресенье» смотрят, все-таки это школьная программа практически, классика. К тому же мы посмотрели на это произведение современным взглядом, и у нас получился весьма современный спектакль. В нем есть мрачность, но есть места, где можно улыбнуться. Я бы хотел привести другой пример. У нас идет спектакль «Спокойной ночи, мама». Он про самоубийство, про взаимоотношения матери и дочери, которые приводят к трагедии. Это очень тяжело и страшно, когда люди не умеют слушать друг друга и слышать друг друга. Это трудный спектакль, тяжелый, но он идет не совсем в подходящее для него время.
– Что вы имеете в виду?
– Мы живем в такое время, когда успех спектакля почему-то измеряется количеством собранных за него денег за выходные. Это не показатель искусства, это показатель популярности. Фильм «Трансформеры» за уик-энд всегда соберет больше денег, чем «Стеклянный зверинец». Но это не значит, что «Трансформеры» – больше искусство, чем произведение Теннесси Уильямса. Поэтому для всего есть свой зритель. И в театре, который должен балансировать между кассой и искусством, всегда должен быть один-два спектакля, которые, может быть, не пользуются такой сумасшедшей популярностью, но при этом ведут другой разговор с другим зрителем.
«Сижу в зале, смотрю на реакцию!»
– А есть ли спектакли, с которых зрители уходят?
– Со всех могут уйти, но массово с моих спектаклей зрители еще не уходили.
– А вы смотрите, как люди реагируют на спектакли?
– Конечно. На каждом спектакле я, конечно, не сижу, но когда спектакль выпускается, то у режиссеров в это время почти всегда предынфарктное состояние. Потому что мы не для критиков работаем, а для зрителя. Ты заложил в спектакле что-то очень важное для себя, а если это никому не надо, то, конечно, это очень страшно.
– Вы говорите о том, что зрители не всегда реагируют в тех местах, где, по вашей задумке, они должны были притихнуть, рассмеяться или еще как-то откликнуться?
– Это тоже страшно. Хотя должен вам сказать, что у нас в Риге особенный зритель, и у него не всегда такая бурная реакция, как ты планируешь. Но иногда ты планируешь, что реакция будет в одном месте, а она – совершенно в другом, и в результате это даже лучше. Но, конечно, меня расстраивает, когда отклика вообще нет, особенно там, где я хотел бы, чтобы он был.
– Вы после этого переделываете спектакль или нет?
– Доделываю, переделываю. Иногда очень конкретно переделываю, даже мощно.
– Вы сказали, что массового оттока со спектаклей нет. Но, наверное, администрация театра иногда говорит, что «на такой-то спектакль люди не ходят, мы его закрываем». Или такого тоже не было?
– Скорее, я это говорю: «Спектакль старый, давайте его уже убирать из репертуара». А администрация говорит, что нет, пусть он еще побудет.
«На эти темы спектаклей не будет!»
– Есть ли темы, на которые вы вообще не будете ставить спектакли?
– Очень много. Есть вещи, которых я не чувствую, так зачем же ставить по ним спектакли? Кроме того, я не люблю чернуху, этот жанр не мое. При этом замечательный режиссер Эдвин Климанов сделал спектакль «Череп из Кономора», который идет в театре ОСА. Это хоть и чернуха, но очень смешная. Я смотрел этот спектакль с удовольствием, но для меня чернуха – совершенно не моя тема. Я ее не понимаю и вряд ли буду работать с ней когда-либо.
– Ну хорошо, а вот мы с вами говорили немножко про политику. Есть ли у вас желание что-то сделать на политическую тему?
– Нет, мне это неинтересно, потому что вся эта чепуха пройдет.
– Но останется история, останутся в памяти люди, которые ее создавали.
–Знаете, в 90-х годах была шутка: «Кто такой Горбачев? Это мелкий политик в эпоху Пугачевой». Так вот – в истории остаются писатели, поэты. А политики – кто их помнит, кому они нужны? Так что мне даже неинтересно на эту тему разговаривать со зрителем.
Театр – не отображение жизни
– А что-то из современных материалов вы не хотите поставить?
– Пока я не вижу того, что мне было бы интересно. К тому же во многих современных произведениях мат-перемат... В спектаклях театра ОСА вы мата не слышали и не услышите.
– То есть вы против, когда спектакль якобы становится ближе к зрителю благодаря таким вот методам?
– Конечно. Да, сейчас говорят: мат является неотъемлемой частью нашей жизни, а театр – это отображение жизни. Но я скажу так: это все фуфло. Потому что, например, моей частью жизни мат не является. И театр это не реальное отображение жизни, а искусственное, помноженное на выдумку и так далее. Мы тут какие-то другие миры оживляем, которых, может, и нет в природе. А когда я смотрю, как по телевизору хороший артист вдруг начинает говорить матом, то мне становится скучно.
– А голых актеров вы на сцену не собираетесь выпускать? Как это делают некоторые режиссеры для привлечения внимания зрителей.
– Есть целая тема – эротика в театре, она довольно сложная. Но раздеть кучу народа и выпустить на сцену – много ума не надо. Есть произведение «Мастер и Маргарита». Когда Маргарита отказывается от стыда, когда она, по сути, умирает, то снимает с себя одежду. Как тут без этого? Да никак. А просто так красивых девчонок выпустить на сцену бегать голышом можно, но зачем? Только для эпатажа? А зачем он мне? Когда за тканью стоит красивая обнаженная женщина, я представляю Венеру. Так работает моя фантазия. А если эту ткань снять, я вижу, что женщине холодно, а это не является искусством.
– Ну сейчас многие режиссеры действуют кто во что горазд. Например, спектакли российского режиссера Константина Богомолова очень вывернуты, так сказать, переосмыслены. Но, как я понимаю, это не ваш путь?
– Нет. Дело в том, что театр развивается по спирали, и все, что режиссер делает – это было, и не раз. Ничего нового в театре придумать нельзя. Я обычно говорю так: давайте из семи нот мы будем делать мелодию, а не выдумывать восьмую ноту. Ведь все уже было: и людей водой поливали, и зрителей из зала выдавливали силой мысли – мол, чем больше зрителей уйдет, тем лучше. И весь этот арт-хаус, какой только можно представить, уже был. Поэтому на каком-то этапе начинают опять выдумывать велосипед: всем кажется, что это дико новое, этого никогда не было. Но нет – было. Поэтому давайте думать вглубь, а не вширь.
«Это – моя тема!»
– Мы с вами начали говорить про выбор пьес, выбор сценария. Расскажите, пожалуйста, по каким критериям вы выбираете материал для работы, что должно зацепить вас, чтобы вы начали ставить спектакль?
– Меня много чего может зацепить, но у каждого театра должна быть тема, о которой он говорит. И замечу, что тема не затрагивает жанр. У театра ОСА тема очень простая – это чудак, вокруг которого крутится мир и который хочет его исправить. Семен Михайлович Лосев ставил спектакль по Шукшину «Приезжие», так как чудики – это тема Шукшина. Сейчас мы будем восстанавливать этот спектакль в честь памяти Семена Лосева.
– Вам интереснее с классикой работать или с современными сценариями?
– Я уже не очень молодой, поэтому меня тянет разгадать классику. Мне это гораздо интереснее, потому что там много пластов, там есть что разгадывать. Мы сейчас копаемся в Достоевском, в произведении «Униженные и оскорбленные». Мне это безумно интересно.
– То есть по этому произведению вскоре будет спектакль?
– Не знаю. У нас есть курсанты – люди, которым интересно, как устроен театр, и они приходят в театр на курсы. И вот мы сейчас взяли Достоевского, пытаемся его разгадать, играем этюды. Вот это очень интересно, потому что в его произведениях очень много интересных пластов. Достоевский – классик именно потому, что он всегда современен.
– А ваш любимый спектакль (из тех, что вы ставили) какой?
– Все спектакли – мои любимые дети, другое дело, что самое лучшее еще не созданное.
Ждем спектаклей
– Какие спектакли нам ждать в скором времени?
– Мы сейчас начинаем работать по «Женитьбе» Гоголя. Это будет достаточно классический спектакль, без вывертов, то есть левой ногой правое ухо чесать не будем. А еще мы начинаем рассматривать одну вещь Брюса Стерлинга. Будет небольшой моноспектакль – часа на два с половиной, на три – для одной очень молодой актрисы.
– Бывало ли, что вы ставили спектакль только потому, что понимали: конкретно этот актер создан для главной роли?
– Конечно. Например, не я сделал спектакль «Воскресенье», но я его задумал, потому что понял, что для него есть конкретная актриса. И сейчас она играет в этом спектакле главную роль.
– Про этот спектакль я слышала, что школьникам говорят: если кому-то лень читать произведение, сходите в ОСА, там не переврут. Вам важно, чтобы про вас говорили, что вы не перевираете?
– Конечно.
– У вас всегда интересные решения с декорациями. Хотя я заметила, что декорациями ваш театр похвастаться не может, он выезжает за счет игры актеров, сценографии и так далее. Это специально сделано или это недостаток финансирования?
– Театр не финансируется государством, поэтому мы не можем себе позволить спецэффекты и прочее. Но мы проходили классическую школу, и нас учили так: если спектакль нельзя сделать на лестничной клетке, сыграть так, чтобы зрителю было все понятно, значит, мы его неправильно разобрали. И тогда никакие декорации, костюмы, песни, танцы и прочее его не спасут.
Нет, мы бы с удовольствием подчеркивали спектакль более шикарными вещами, но иногда от бедности можно придумать такое, чего богатый театр никогда не придумает.
– Как вам кажется, должна ли у театра быть какая-то миссия? Например, образовательная, терапевтическая или развлекательная?
– Я никогда не использую такую формулировку, как «театр что-то должен»: мол, он должен образовывать, он должен развлекать. Театр ничего не должен! Другое дело, что театр может показать то, что заставляет задумываться. Например: «Вот есть такая проблема, а что вы, зрители, думаете об этом?» Вообще, любая пьеса, любой спектакль – это про то, как мы не умеем друг друга слушать. Любой конфликт, который заключен в пьесе, можно решить спокойно и мирно, если бы мы могли понять и услышать другого человека. И, по большому счету, мы об этом и говорим. То, что для тебя пустяк, для другого очень важно. В результате человек умирает, проходит мимо любви или пропускает что-то еще, глобальное для него. Вот, спектакль «С любимыми не расставайтесь». Он про то, как молодая женщина практически с ума сошла от любви. А почему? Потому что они (она и ее муж) не договорились... После спектакля посмотрите вокруг, посмотрите на своих близких – может быть, вы избежите похожей ошибки.
Ольга ВАХТИНА
