Подростковая зависимость: «Они видели смерти друзей…»

Проблема подростковых зависимостей все чаще выходит из тени – но общество по-прежнему не до конца понимает ее масштаб. Почему все больше детей оказываются в зоне риска, как быстро формируется зависимость и можно ли это остановить? Об этом – откровенный разговор с врачом, который каждый день работает с подростками и видит ситуацию без прикрас. Наш собеседник – Рита Кузнецова, врач-нарколог и психиатр команды профилактики зависимостей Детской клинической университетской больницы.

Алкоголь уже не в тренде

Зависимость – это такая же болезнь, как и любые другие. Нередко можно наблюдать, что люди, работающие с такими подростками, не понимают: человек уже находится в стадии заболевания и воспринимает мир иначе, чем тот, кто не употребляет вещества. И это уже не распущенность или лень.

Нет оснований надеяться, что употребление веществ «пройдет само собой» – со временем проблема часто становится тяжелее, и, по словам экспертов, примерно в 80% случаев может прогрессировать. Поэтому особенно важно замечать ее и начинать решать уже на ранних стадиях.

– Подростковые зависимости в нашей стране – это действительно масштабное бедствие?

– Если бы вы спросили меня об этом полгода назад, я бы ответила иначе. Честно – я не представляла, насколько все серьезно. Мне казалось, что таких детей меньше. Сейчас я вижу: проблема гораздо глубже, чем мы думали.

– Дело в количестве или в тяжести случаев?

– И в том, и в другом. Таких подростков действительно очень много, и нередко случаи уже запущенные. Мы, как система, к этому оказались не готовы. Доступ к веществам сейчас очень простой – ребенок может достать их буквально где угодно. И происходит это быстро.

– Нынешняя ситуация – это уже кризис?

– Я бы не назвала это эпидемией. Это серьезная проблема, но ее можно контролировать. И мы только начинаем этим заниматься системно.

– Хватает ли помощи всем, кто в ней нуждается?

– Нет. Например, наша программа – амбулаторная, и к нам нужно приезжать. Мы можем помочь в основном рижским детям. Что происходит в регионах – большой вопрос. Очереди огромные.

– Насколько огромные? Речь о неделях или месяцах?

– О месяцах. Иногда до полугода. Все зависит от ситуации: кто-то попадает в стационар, кто-то уезжает, кто-то выпадает из программы по разным причинам – и очередь может двигаться быстрее. Но в целом она непредсказуемая.

– Есть ли приоритет – кого лечить раньше?

– Мы стараемся его определять, но это сложно. Иногда ориентируемся на вещества, которые употребляет подросток, но сказать однозначно, кому помощь нужнее, трудно.

– Кстати, о веществах. Раньше подростки чаще употребляли алкоголь?

– Алкоголь никуда не делся, но он уже не «в тренде». Сейчас на первом месте – наркотические вещества. Среди них – мефедрон, амфетамин, разные синтетические смеси, марихуана.

– Где они все это берут?

– По-разному. Кто-то покупает на карманные деньги. Кто-то вовлекается в криминал – распространяет или делает что-то незаконное ради дозы. Есть и те, кто просто получает вещества «за компанию».

– То есть это не только дети из неблагополучных семей?

– Уже давно нет. Это распространенный миф. Сегодня мы видим подростков из вполне обеспеченных, «нормальных» семей. Но у них часто есть другая проблема – эмоциональная. То есть родители могут обеспечивать финансово, но при этом быть далеки от ребенка. Не знать, где он, с кем он, что с ним происходит. Или, наоборот, предъявлять слишком высокие ожидания: «мы для тебя все сделали – теперь ты должен». Подростки не выдерживают этого давления.

Ради «дозы» идут даже в проституцию

– Часто ищут виноватых: гаджеты, соцсети, школа, родители…

– Искать виноватых – естественная реакция, но бесполезная. Это не дает решения. Важно понимать: подросткам сейчас действительно тяжело. Уровень требований высокий, эмоциональная нагрузка большая, а поддержки не всегда хватает.

– Каков возраст большинства таких пациентов?

– В основном от 12 до 18 лет.

– ?!

– Да. И это, пожалуй, самое тревожное.

– И что самое главное нужно изменить?

– Перестать перекладывать ответственность друг на друга – на родителей, школу, систему. И начать реально помогать. Потому что есть дети, которым мы уже не успеваем помочь – они достигают совершеннолетия, уходят в криминал, попадают в тюрьмы. И это та цена, которую мы платим за промедление.

– Насколько вообще наркотики сегодня доступны подросткам финансово? Это дорогое «удовольствие»?

– К сожалению, нет. Доза может стоить и 2–3 евро, и 5, и 10. Но есть и более дорогие вещества – от 100 евро и выше. И для части подростков это не становится препятствием.

– Откуда у них такие деньги?

– По-разному. Но если формируется зависимость или сильная потребность, ребенок начинает искать любые способы. Это могут быть кражи у родителей, участие в криминале, вплоть до проституции.

– Проституции?..

– Да. И речь не только о девочках. У меня были подростки-мальчики, которые этим занимались. И самое тяжелое, что многие из них – из внешне благополучных семей. Причем есть разные ситуации: где-то родители действительно не вовлечены, а где-то – все знают, но не могут остановить происходящее. Поэтому мы не ищем, «кто виноват», а пытаемся решать проблему здесь и сейчас. Фокус – на помощи, а не на причинах. Мы не можем изменить прошлое ребенка, но можем работать с тем, что происходит сейчас, и с его будущим.

До зависимости – пару шагов

– Подростковое употребление – это уже зависимость или еще «эксперименты»?

– Чаще это все-таки чрезмерное употребление, не всегда сформированная зависимость. Но и зависимость мы тоже видим. Граница здесь очень тонкая.

– Как быстро происходит переход к зависимости?

– Зависит от вещества и частоты употребления. Но если подросток начинает употреблять регулярно, особенно ежедневно, риск перехода в зависимость очень высокий.

– В обществе есть ощущение, что проблему недооценивают…

– Это правда. Многие родители думают: «С моим ребенком такого не случится». Или верят, что «он просто попробовал один раз». Критичности часто не хватает, даже когда уже есть тревожные сигналы.

– Но ведь родительский контроль тоже важен?

– Конечно. Четкие границы и авторитет родителя – это одна из самых сильных профилактик. Важно разговаривать с ребенком, договариваться, объяснять.

– Тогда почему это не всегда работает?

– Потому что у родителей часто не хватает ресурса. Люди много работают, устают и могут просто не заметить, что происходит с ребенком. А иногда замечают, но не знают, что делать дальше.

– Есть еще ощущение, что у подростков сейчас слишком много свободы…

– В некоторых случаях – да. Не все подростки готовы с ней справляться. И если рядом нет взрослого, который задает рамки, риск возрастает.

Запрещая – объясняй!

– Какие вещества сегодня вызывают у врачей наибольшую тревогу?

– В первую очередь синтетические наркотики. Очень часто мы видим случаи с мефедроном – и, честно, каждый раз это вызывает тревогу. Потому что именно с него сейчас начинается очень много тяжелых историй.

– Что такое мефедрон? Многие родители даже не понимают, о чем речь.

– Это синтетический наркотик. Он может выглядеть по-разному – чаще как порошок, но формы бывают разные. У него очень тяжелый эффект. Он может вызывать психозы, быстро формирует сильную зависимость. В целом любой наркотик для ребенка – это уже серьезный вред, но с синтетикой все происходит особенно быстро и жестко.

– Родители часто спрашивают: как понять, что ребенок что-то употребляет?

– Иногда подростки сами рассказывают. Это сейчас часть их «среды» – они не всегда это скрывают, особенно если есть человек, которому они доверяют.

– Но родителям они ведь редко признаются?

– Да, потому что часто нет доверия. Дети и родители живут как будто в параллельных мирах: в одной квартире, но без настоящего контакта. Ребенок не чувствует, что его услышат, а не сразу накажут. А тем временем там, где есть разговор и доверие, такие ситуации возникают реже. Но это требует времени и вовлеченности.

– А как по внешнему виду определить, что ребенок  что-то употребляет?

– Не всегда легко. Многие умеют это скрывать. Эффект вещества может длиться пару часов, а потом внешне все выглядит нормально. Иногда даже специалисты не сразу видят. Явные признаки появляются уже на более тяжелых стадиях. До этого все может быть довольно незаметно.

– А физические последствия?

– Например, при употреблении стимуляторов – амфетамина, кокаина – часто ухудшается состояние зубов, потому что подростки перестают нормально питаться и ухаживать за собой.

– Немного наивный вопрос: вейпы – это тоже опасно? Или это «меньшее зло»?

– Это не безобидно. Я бы назвала вейп мостом от «здорового» поведения к употреблению веществ. Через него подросток попадает в определенную среду, где дальше уже появляются и другие эксперименты.

– Даже если это просто «попробовать»?

– Да. Большинство начинают именно с вейпов или марихуаны. И дальше границы постепенно размываются. А с вейпом сложнее – нет запаха, как от сигарет… Поэтому родителям труднее это заметить. И здесь особенно важно не «ловить», а разговаривать и объяснять.

– И если говорить о профилактике – что самое важное?

– Здоровые границы в семье и живой контакт с ребенком. Быть для него авторитетом, а не просто наблюдателем. Это действительно работает лучше всего.

– Нужно запрещать или лучше давать свободу?

– Нужны четкие границы. Не в формате жесткого контроля, а в формате понятных правил: «это нельзя – и вот почему». Подростку важно понимать причину, а не просто слышать запрет. Например: «Я запрещаю тебе это, потому что мне не все равно, потому что я тебя люблю». Для многих детей это звучит непривычно, но очень важно.

– То есть запрет – это тоже форма заботы?

– Да. Если он объяснен и подкреплен отношениями. Подростки это чувствуют.

– А они вообще интересуются, почему это вредно?

– Те, кто уже попадает к нам, как правило, знают все. Они видели передозировки, смерти друзей. Но они уже зашли слишком далеко. А те, кто еще не знает – до нас просто не доходят.

– Получается, профилактика должна начинаться раньше?

– Конечно. И это не только задача родителей. Школа, окружение – все должны об этом говорить. Проблема есть везде. Просто одни о ней говорят, а другие делают вид, что ее не существует.

Самый тревожный сигнал

– Вам не кажется, что современные подростки стали психологически более уязвимыми, чем раньше?

– Я бы не сказала «слабее». Они другие. Это более эмоциональное, более чувствительное поколение. Если раньше у людей был сильный фокус на выживании и материальных вещах, то сейчас у детей чаще закрыты базовые потребности – и на первый план выходят эмоции.

– Получается, раньше было проще?

– Скорее, по-другому. Когда ты растешь в условиях, где нужно «выживать», у тебя просто нет ресурса так глубоко проживать эмоции. А сейчас у подростков больше комфорта, но и больше внутренних переживаний. И они сильнее на них реагируют.

– И эта эмоциональность может толкать к употреблению?

– В том числе. Когда подросток не справляется с переживаниями, он может искать способ «выйти» из реальности. Но это не новая проблема – просто раньше чаще уходили в алкоголь, и в более позднем возрасте, а сейчас вещества доступны намного раньше. В 11–12 лет ребенок уже может достать практически все.

– Какие тревожные сигналы родители чаще всего игнорируют?

– Самый важный – когда ребенок начинает отдаляться. Меньше общается, избегает контакта, закрывается. Это тонкий момент, но очень значимый.

Куда бежать за помощью?

– А когда уже точно нужно идти к специалисту?

– Сразу, как только есть подозрение на употребление. Не ждать, что «само пройдет». Лучше получить консультацию и понять, что делать дальше.

– Но подростки часто отказываются идти…

– Бывает. Но если есть контакт, они соглашаются. На самом деле многие хотят помощи. Они приходят, приводят друзей, ждут своей очереди.

– То есть они не отрицают проблему?

– Не всегда. Часто за отрицанием стоит не «мне все равно», а отсутствие безопасного пространства, где можно открыто говорить. Если подросток чувствует, что его не осудят, он идет на контакт.

– Если родитель решил обратиться за помощью, куда идти?

– Не обязательно сразу к врачу. Можно начать с социальных служб, специалистов по профилактике зависимостей, центров поддержки. Они помогут сориентироваться и направят дальше. Потому что врачей действительно не хватает.

– А если подросток говорит «у меня нет проблем»?

– Это как раз про отсутствие доверия. Там, где есть эмоциональная безопасность, подросток, как правило, не будет так закрываться. Он тянется туда, где его принимают и понимают.

«Сами лечатся и друзей приводят»

– Как подростку вообще попасть в программу лечения? Это же, наверное, много формальностей?

– Все проще, чем кажется. С 14 лет подросток может сам обратиться за помощью – без родителей. И это важный момент. У каждого участника программы есть свой специалист – своего рода куратор, который ведет его случай. Это не обязательно врач, а обученный профессионал, который координирует весь процесс.

– Чем он занимается?

– Он постоянно на связи с подростком: они могут переписываться, договариваться о встречах. И именно он направляет дальше – к психологу, на терапию, к врачу, на разные активности.

– А если подросток хочет привести друга?

– Такое бывает часто. Он просто говорит своему куратору: «Я хочу привести друга» – и тот может прийти, поговорить, познакомиться с программой. Иногда подростки приходят даже напрямую к специалистам и сами просят помощи. Они мотивированы. Жизнь в употреблении – тяжелая. И они это чувствуют.

– Кто работает с подростком в программе?

– Это целая команда: психолог, социальный работник, эрготерапевт, врач, медсестра, куратор и иногда ментор – человек с личным опытом, который лучше понимает их изнутри.

– А как выглядит сама программа?

– Есть структурированная методика. Параллельно с разговорами и терапией подростку предлагают альтернативу – новые занятия, опыт: спорт, прогулки, бытовые навыки. Важно заполнить жизнь чем-то, кроме употребления.

– А если происходят срывы?

– Они случаются часто, и это часть процесса. Мы не «выгоняем» за это. Мы разбираемся, почему это произошло и что делать дальше.

Мы работаем до конца. Но если, например, ситуация тяжелая, то можем перевести с амбулаторного лечения в стационар.

– Подростки этого боятся?

– Конечно. Никто не хочет в стационар. Но иногда это необходимо.

– Часто ли к вам попадают уже в тяжелом состоянии?

– К сожалению, да. Нередко первое знакомство происходит именно после передозировки.

– Можно ли лечиться без медикаментов?

– Во многих случаях – да. Основа – не медикаменты, а психосоциальная работа. Лекарства используются, если есть сопутствующие состояния – депрессия, тревога, психозы. Но это не основа лечения. Главное – работа с жизнью подростка: его окружением, эмоциями, поведением.

– А если подросток говорит: «Я не хочу лечиться»?

– Такое бывает, особенно вначале. Тогда подключаются разные службы – социальные, иногда полиция. Мы обсуждаем конкретный случай и ищем решение.

– Бывает принудительное лечение?

– В отдельных тяжелых ситуациях – да, особенно если есть угроза жизни.

– Вы говорили, что проблема большая. А если сравнивать с другими странами?

– Проблема есть везде. Но разница в том, как общество к ней относится. Где-то об этом открыто говорят и работают с этим, а где-то – предпочитают не замечать или надеяться на запреты и контроль.

– И это не работает?

– Нет. Запретами проблему не решить. Нужно понимание, системная работа и готовность признавать, что проблема есть.

– Получается, даже при тяжелых случаях есть шанс?

– Да. Но это долгий путь. И важно это понимать: здесь не бывает быстрых результатов.

Елена ПЕВЦОВА