Еще год назад одним из привычных рабочих мест профессора кардиохирургии Романа Лациса была операционная. Сегодня доктор уже не берет скальпель в руки, но по-прежнему ведет прием пациентов в больнице им. П. Страдыня. Человек, стоявший у истоков латвийской трансплантологии сердца и выполнивший почти 6000 операций на сердце, рассказал, за что сегодня болит его душа.
«Увы, мы – первые в мире!»
Роман Лацис говорит, что часто показывает своим студентам картину Эдварда Мунка «Крик»:
– Она очень точно передает состояние ужаса и напряжения, в котором оказывается человек, когда у него болит сердце и он сталкивается с проблемами системы здравоохранения.
В латвийской медицине не хватает ресурсов, финансирования, людей. Впрочем, такие проблемы существуют не только в Латвии – они есть во всем мире.
Мне, например, до сих пор звонят из Англии пациенты, которых я когда-то оперировал здесь, и просят проконсультировать.
– Неужели в Англии нет кардиологов высокой квалификации?
– И в Англии, и в Латвии есть отличные специалисты. Но часто не хватает именно врача – человека, который смотрит на пациента целиком, видит всю картину. Таких врачей в мире становится все меньше, и это одна из главных проблем современной медицины, в том числе кардиохирургии.
Но все меняется – возможно, со временем изменится и это. Когда я начинал свой путь в кардиохирургии, эта область была совсем другой. В XIX веке великий хирург Теодор Бильрот говорил: «Хирург, который осмелится оперировать сердце, потеряет уважение коллег». Сердце считалось запретным органом – его нельзя было касаться. Но и тогда, и сегодня существует огромное количество людей с сердечно-сосудистыми заболеваниями.
Например, в 2019 году в США обследовали взрослое население и выяснили, что почти у 48% – то есть у каждого второго американца – имеются сердечно-сосудистые заболевания. Думаю, во всем мире ситуация схожая.
Другое дело, что сегодня от болезней сердца умирают значительно реже, чем раньше. В среднем в мире около 31% смертей связаны с сердечно-сосудистыми заболеваниями.
К сожалению, в Латвии эти показатели значительно выше: 25 лет назад от болезней сердца умирало около 55% населения, а сегодня – уже 56%.
– Как же так? Разве новейшие методы лечения не помогают?
– Еще как помогают. Кардиохирургия не стоит на месте – и в Латвии в том числе. Например, профессор Эвалд Эзериетис выполнил закрытую комиссуротомию митрального клапана – первую такую операцию в истории Латвии. Это было событие огромного масштаба. А первая операция с искусственным кровообращением в Латвии была выполнена в Детской больнице под руководством Мирона Маргулиса.
В 1969 году был создан Центр сердечно-сосудистой хирургии, его первым директором стал Янис Волколаков. Центр объединил клинику, кафедру и науку. Это был колоссальный кадровый и научный резерв. Сегодня такого резерва уже нет, а тогда мы сознательно растили специалистов – через науку и практику.
Я сам занимался экспериментальной кардиохирургией в Учебном научно-практическом объединении – ЦНИЛ.
В ее рамках я провел более ста операций на сердце у собак и один раз – на сердце теленка. Сегодня это звучит шокирующе, и такой подход был бы этически неприемлем.
Но тогда это была единственная возможность развивать кардиохирургию...
В 1998 году я стал руководителем Центра сердечно-сосудистой хирургии, а с 2007 года мы начали выполнять более тысячи операций на открытом сердце в год. И я хочу подчеркнуть: сегодня во время операций почти не умирают, не то, что в начале 2000-х годов или тем более в конце 1960-х, когда только создавался Центр сердечно-сосудистой хирургии. Тогда люди на операционном столе умирали часто.
«К смерти привыкнуть невозможно»
– Можно ли привыкнуть к смерти пациентов?
– Нет, к этому невозможно привыкнуть. Даже если во время операции ты все сделал правильно – по протоколу, по инструкции, чувство вины за смерть пациента все равно остается. Ты все время думаешь: «А вдруг я что-то упустил и что-то можно было сделать иначе?» И эти мысли остаются с тобой еще очень долго…
– Сколько пациентов за свою профессиональную жизнь вы потеряли?
– Сто двадцать человек.
– Вы верите в то, что если человеку суждено выжить, он выживет даже при самых тяжелых обстоятельствах, а если суждено умереть – его не спасут даже золотые руки врача?
– Конечно, это даже не обсуждается. Бывает, ты все делаешь правильно, а человек все равно умирает. А бывает наоборот: шанс на благополучный исход операции минимален, а человек выживает. Я за свою жизнь выполнил более шести тысяч операций, поэтому точно знаю, о чем вам сейчас говорю.
Но повторю: сегодня вероятность того, что человек умрет во время операции именно из-за хирургического вмешательства, крайне мала. Это возможно лишь в том случае, если такова судьба пациента.
К тому же сегодня у хирургов совершенно другой уровень знаний, чем в те годы, когда кардиохирургия только начинала развиваться. В 1967 году в Кейптауне, в Южно-Африканской Республике, Кристиан Барнард выполнил первую в мире трансплантацию сердца. Это была настоящая революция – мечта, которая вдруг стала реальностью. Но его пациент прожил всего две недели.
Если говорить об истории трансплантации сердца в Советском Союзе, то там все еще сложнее. С 1965 по 1980 год в СССР министром здравоохранения был кардиохирург Борис Васильевич Петровский. Именно он принял решение запретить трансплантацию сердца в СССР. Он понимал: если разрешить такие операции, появятся «умники», которые начнут пробовать делать их без опыта, без школы, без базы и это приведет к катастрофам.
Но нашелся человек, который этот запрет нарушил. Через одиннадцать месяцев после операции Кристиана Барнарда в СССР была выполнена трансплантация сердца. Ее провел главный хирург Советской армии Александр Вишневский – в военном госпитале.
Но хотя операция была выполнена технически правильно, его пациент умер прямо на операционном столе.
Прошло около четырнадцати лет – и в Москве снова решились на такую операцию, и снова пациент погиб. А еще через четыре года была предпринята очередная попытка, кардиохирург Валерий Шумаков – и вот тогда все прошло блестяще: пациент выжил. Это была настоящая победа.
Первая трансплантация сердца
– А Латвии победу принесли вы – когда с первого раза успешно провели трансплантацию сердца. Государство как-то отблагодарило вас за эту операцию?
– Да, я получил премию Кабинета министров – кажется, около пяти тысяч латов. Это была довольно внушительная сумма.
– Вы помните 10 апреля 2002 года – день, когда вы впервые в Латвии провели трансплантацию сердца? Признайтесь, вам было страшно?
– Конечно, я помню и этот день, и свои эмоции. Да, мне было страшно, я делал такую операцию впервые и прекрасно понимал: одна ошибка – и человек умрет на операционном столе. Но при этом у меня было сильное желание оперировать, я был уверен в своих силах и в своем опыте.
– Кто был вашим пациентом?
– Женщина средних лет. Она находилась в листе ожидания и в тот момент была первой, кому трансплантация подходила по всем медицинским параметрам. В моем кабинете вы можете увидеть фотографию, где я и другие члены бригады кардиологов стоим рядом с ней. На этом снимке пациентка уже готовится к выписке домой.
– Если бы ей не провели операцию по трансплантации, она бы умерла?
– Да, однозначно. К сожалению, после операции эта женщина прожила не очень долго – около восьми лет, она умерла от гриппа. А вот фотография еще одной моей пациентки, которую я прооперировал, когда она была ребенком. Она до сих пор жива. Ей тоже была выполнена трансплантация сердца – это произошло в 2015 году.
– Вы следите за судьбой этой пациентки?
– Я – нет, но существует специальная служба наблюдения, кардиологи, которые ведут таких пациентов всю жизнь. После трансплантации нельзя просто «сделать операцию и забыть» – лечение и наблюдение продолжаются. Лично я за судьбой пациентов специально не слежу – разве что тогда, когда они приходят ко мне на консультацию. Кстати, некоторые из них со временем становятся моими друзьями. Например, у меня был пациент, который перенес инфаркт миокарда. Я его прооперировал и после выписки из больницы он пригласил меня с женой к себе в гости, накрыл стол, мы очень душевно посидели. С этого момента началась наша дружба. К сожалению, он умер десять лет назад – в возрасте семидесяти лет.
«Этих пациентов я помню!»
– Каких еще пациентов вы особенно запомнили?
– Скажу так: на Новый год мне иногда звонит мужчина, поздравляет и говорит: «Это Раймонд, твой пациент». Бывший президент Латвии Раймонд Вейонис.
– Ничего себе. Наверное, вы чувствовали особую ответственность, когда его оперировали?
– Так говорить неправильно. Ответственность всегда одинаковая – перед каждым пациентом, независимо от его положения в обществе. Но напряжение бывает разным.
Самое сильное напряжение я испытал в советское время, когда оперировал дочь директора завода «Альфа». Это был секретный завод с двумя вывесками: официально он занимался радиотехникой, а на самом деле – космической отраслью.
Когда я оперировал эту женщину, на ушах стоял весь Центральный комитет. Моральное давление на меня с их стороны было колоссальным. А это очень опасно – давление только мешает врачу. Но пациентка выжила, более того, когда она родила сына, то назвала его в мою честь.
«Это была судьба…»
– Почему вы вообще решили стать кардиохирургом?
– Это не я решил – так сложилась судьба. Я никогда не мечтал о медицине, я хотел стать капитаном дальнего плавания, как мой двоюродный брат. Когда он приезжал к нам в Сигулду, где я жил с родителями, он рассказывал удивительные истории и вел себя как хозяин этого мира. Я смотрел на него и очень хотел такой жизни. Но в мореходное училище меня не взяли, сказали, что туда можно поступать только после окончания средней школы. Для меня это был сильный удар: я окончил всего семь классов. Тогда я решил: раз меня не берут туда, где я мечтаю учиться, пойду за компанию с одноклассником в медицинское училище – учиться на фельдшера. Мой отец поддержал это решение. Он сказал: «Если ты станешь медиком и будешь хорошо работать, с голоду не умрешь при любой власти». И это правда: народ всегда кормил врача, правда, только хорошего.
– В таком случае прошу ответить на откровенно бестактный вопрос: сколько сегодня пациенты платят вам за частный визит?
– Стоимость моей консультации можно сравнить со стоимостью самых дешевых ботинок – 100 евро за визит. Это нормальная ставка для профессора медицины.
– Получается, ваш отец оказался прав: хорошего врача действительно пациенты кормят. Но как получилось, что вы из фельдшера стали кардиологом – и не просто кардиологом, а профессором медицины?
– Конечно, это произошло не сразу. Когда я поступал учиться, в Латвии еще не было ни Центра сердечно-сосудистой хирургии, ни кардиохирургии в современном понимании. Все это появилось позже.
Во время учебы в медицинском училище я участвовал в одном конкурсе и в качестве награды получил книгу о профессоре Пауле Страдыне. Она произвела на меня огромное впечатление, и тогда я решил идти дальше – стать не просто фельдшером, а врачом.
Уже на втором курсе института я начал волонтерить в больнице Страдыня: осматривал больных, под руководством врачей пытался им помогать. Мне было важно видеть реальных пациентов, а не только слушать лекции о больных органах и методах лечения. Надо сказать, что в этой больнице существовала лаборатория экспериментальной хирургии, которой руководил Мирон Сергеевич Маргулис. Кстати, среди его сотрудников был Рафаэль Розенталь – позже он стал профессором и создал центр трансплантации почек. А тогда они занимались невероятно интересными вещами, и мне все это безумно нравилось – особенно экспериментальная хирургия, поиск новых решений. А в 1969 году вышел приказ министра здравоохранения о создании в Латвии Центра сердечно-сосудистой хирургии на базе этой больницы. Янис Волколаков был назначен руководителем и начал подбирать команду. Он предложил мне работать у него – и с этого момента я начал специализироваться именно в кардиохирургии.
«То, о чем я раньше молчал…»
– А дальше в моей жизни был эпизод, о котором я почти никому не рассказывал, – продолжает Роман Лацис. – Шел 1970 год. Я только что окончил медицинский институт, у меня были большие амбиции и планы на будущее, но меня вызвали в военкомат – для отправки на службу в Советскую армию.
В тот момент у СССР был конфликт с Китаем: на Амуре происходили перестрелки, фактически шла пограничная война. И меня, как человека с медицинским образованием, решили направить в пограничные войска.
Конечно, я этого не хотел. Я понимал: если пойду в армию, моя жизнь может пойти под откос, мне хотелось быть врачом, спасать жизни, а не отбирать их. Поэтому я солгал на комиссии – сказал, что не могу служить, потому что у меня якобы сотрясение мозга. Члены комиссии пришли в бешенство. Было принято решение отправить меня на обследование в военный госпиталь Балтийского военного округа.
– И что произошло дальше?
– Я решил сделать все возможное, чтобы доказать комиссии: я очень болен, мне служить нельзя. Но как это сделать, если я всегда был абсолютно здоровым человеком?
Тогда в отчаянии я решил накуриться до сильной интоксикации (хотя никогда в жизни не курил). Так и сделал, а затем пришел на обследование бледный, с тошнотой и головокружением.
Меня обследовали, но быстро поняли, что на самом деле я здоров. И вот в госпиталь приехал главный невропатолог Советской армии – профессор из Военно-медицинской академии в Ленинграде. Это была фигура огромного масштаба, человек, имевший влияние на весь Советский Союз. Старенький, но удивительно человечный профессор.
Я зашел к нему в кабинет и признался во всем – как отцу. Сказал, что хочу стать кардиохирургом и что если пойду в армию, этому желанию, скорее всего, не суждено будет сбыться. Он внимательно меня выслушал и сказал: «Хорошо, я тебе помогу». А потом написал медицинский документ, который фактически освободил меня от службы в армии.
Так и напишите в газете: моя жизнь, моя профессия, моя карьера состоялись благодаря этому человеку. Я пошел в аспирантуру – и дальше все покатилось так, как должно было.
Здравоохранение Латвии… больно!
– Как вы оцениваете состояние здравоохранения в Латвии сегодня?
– Плохо оцениваю. Потому что на здравоохранение не выделяется достаточно средств, все уходит на другие нужды. Я понимаю: времена такие, но медицина хронически недофинансирована.
Медицина развивается очень быстро: каждые три-пять лет появляются новые технологии, а раз в десять лет происходит что-то принципиально новое. Хочется, чтобы все это было доступно и в Латвии.
Но у нас медицинскую аппаратуру часто меняют только тогда, когда она окончательно ломается. А менять ее нужно, когда она морально устаревает, а не выходит из строя.
Еще нам очень не хватает доступной диагностики. Раньше в больницах существовали диагностические отделения: если было непонятно, что с пациентом, его госпитализировали, обследовали и только потом решали – лечить или оперировать. Сейчас все ушло в амбулаторную диагностику, а больница осталась исключительно для лечения. Это экономия средств, но не всегда разумная. Поэтому, если вы спросите меня, что сегодня нужно Латвии, чтобы снизить смертность от сердечно-сосудистых заболеваний, я отвечу так: в первую очередь – деньги, во вторую – умная организация работы кардиологов и всей системы в целом.
Очень важно, чтобы решения в сфере медицины принимали люди, которые думают не о партиях, не о лозунгах, не о рейтингах, а исключительно о пациентах.
«Хирургия – это не сцена!»
– Год назад вы продолжали оперировать, а сейчас уже нет. Почему?
– Если говорить о юридической стороне вопроса, я и сейчас могу это делать – лицензия у меня есть. Но дело ведь не в разрешениях.
– А в чем тогда? Может быть, в вашем почтенном возрасте?
– В некоторых странах действительно существуют возрастные ограничения для хирургов. У нас – нет. Но граница все равно должна быть.
Знаете, Раймонд Паулс старше меня, но он продолжает выступать. Но Паулс может позволить себе выйти на сцену, сыграть что-то чуть иначе и это станет частью искусства. Хирург на такое отступление права не имеет.
Хирургия – это не сцена, здесь нельзя импровизировать, здесь либо точно, либо никак. Поэтому я принял решение остановиться.
Человек доверяет тебе жизнь, и если ты чувствуешь, что реакция уже не та, – ты не имеешь права идти в операционную. Поэтому сейчас я консультирую пациентов, но скальпель в руки уже не беру.
Ольга ВАХТИНА
